Матерь Лесов

МАТЕРЬ ЛЕСОВ

автор: Василий Московский

В какой-то момент времени Макс понял, что его жизнь кончена, и дальше его не ждёт ничего хорошего.

Бесконечные долги, которые едва удавалось покрывать, ненавистная работа, где он оказался на грани увольнения, мудак-начальник, с его постоянными придирками и требованиями, да ещё и крайне болезненный разрыв отношений, в которые он вложил всё, что мог, и даже больше. Но даже этого было недостаточно. Он оказался кругом виноват.

В какой-то момент Макс решил, что с него хватит. И тогда он быстро собрал всё самое необходимое, взял ключи от старого деревенского дома, в котором прошло его детство под тихой заботой матери и бабушки, и на рассвете июньского дня покинул ненасытный город, выпотрошивший его без остатка.

Говорят, иногда это нужно — начать всё с начала, вернуться к истокам. Говорят, иногда возвращение к прошлому, возвращение к корням, необходимо для того, чтобы исцелить глубокие раны. Максу уже было всё равно. И единственное, чего он хотел — это пересобрать заново то мучительное недоразумение, в которое превратилась его жизнь.

Когда он стоял на перроне городского вокзала и мял в тонких пальцах билет, он размышлял о том, когда это всё с ним произошло, в какой момент? Когда он совершил ошибку? Что сделал не так? Ответов не было. Да, собственно, ему уже было всё равно. Всё, что он хотел, это забыться, больше ни о чём не думать, как это бывало, когда он приезжал в деревню, обнимал мать, или бабушку, и слышал их тихие, утешающие, убаюкивающие голоса. Тогда, вся жизнь, с её тяготами, сложностями, превратностями и бедами отходила на второй план. Тогда он чувствовал себя под защитой, спокойно, уверенно.

Пора было возвращаться домой.

Поезд за считанные часы домчал до полузабытого полустанка, окружённого старыми тополями. Вместе с воспоминаниями его захватило и чувство светлой, сладкой тоски по давно ушедшему времени. Он вспомнил, как мальчишкой радостно бежал по разбитым ступенькам, а сзади, улыбаясь, шагала мама. Там, далеко, уже ждала бабушка, хлопотала на кухне, и по избе разносился сладкий запах выпечки. Теперь, ни мамы, ни бабушки нет… Теперь Макс будет заботиться о себе сам, и больше никому не даст себя в обиду.

К остановке подъехал древний автобус, который, наверное, курсировал по местному побитому временем шоссе ещё с середины прошлого века. Макс вошёл в раскалённый летним солнцем салон, и воспоминания обрушились на него с новой силой. Будто бы ему снова семь. Рядом мама. А впереди месяцы беззаботной жизни на лоне природы, тихие закаты, вечерний чай, прогулки по лесу, мечты о будущем и целая жизнь впереди, с её надеждами и чаяниями. Которые так и не сбылись.

Три часа тряски и громыхания в старом автобусе пролетели почти незаметно. Автобус остановился у знакомой остановки. Той самой, что, в последнее время, всё чаще стала являться ему во сне, звала, манила. И, теперь, Макс внял её зову.

Ноги сами несли его по просёлочной дороге, пролегавшей через вековой лес, и теперь, только сейчас, Макс почувствовал себя по-настоящему свободным. Город с его бешеной спешкой, бессмысленной беготнёй и грузом не убывающих, а нарастающих проблем, остался где-то там, далеко, и превратился в тень дурного, слишком затянувшегося сна. Сейчас Макс жадно пил тёплый, пахнущий лесной прелью, воздух. Слушал пение птиц, внимал шелесту густой летней листвы. И в этом шелесте слышались родные, тихие голоса, которые приветствовали его.

Дом встречал его молчаливой прохладой.

Зайдя в калитку, окинув взглядом покосившийся штакетник, Макс вдруг почувствовал себя абсолютно спокойным и свободным. На миг ему даже показалось, что вернулось то самое ощущение беззаботности и радостного предвкушения, как будто действительно удалось вернуться в детство. Ему казалось, что на потемневшее от времени крыльцо вот-вот выйдет бабушка в опрятном, расшитом цветами переднике и улыбнётся внуку, приехавшему погостить на лето.

Но бабушки уже давно не было в живых. А дом стоял перед ним тихий, утопающий в заросшем, запущенном саду, молчаливый. Максу в этом молчании слышалось даже больше, чем в городском шуме. Он почувствовал теперь, что он на своём месте.

— Бог в помощь! – раздался голос за его спиной, отчего Макс чуть не подскочил, выронив дорожную сумку.

Это был невысокий чуть сутулящийся мужчина в старой потёртой кепке, тёмной куртке, широких штанах и видавших виды сапогах.

– Дядя Дима? – улыбка тронула лицо Макса, когда он увидел старика, который когда-то давно, когда был моложе, учил Макса кататься на велосипеде, удить рыбу, разжигать костёр, работать по дереву и многому другому, чего должен был знать и уметь любой мальчишка, чтобы быть хозяином в доме.

— Здорово, Макся, здорово! – так же улыбнулся старик из-под густых усов.

Дядя Дима был Максу и за отца, и за деда. Он дружил с его бабушкой, Антониной Фёдоровной, помогал ставить на ноги маму Макса, а потом и самого Макса. Родного деда Макс не знал. Тот умер ещё до его рождения — сказались полученные на фронте ранения.

— Давненько, браток, тебя не видел, – дядя Дима выпустил клуб дыма от папиросы, – теперь насовсем к нам, или просто погостить?

Макс даже не задумался:

— Насовсем, дядь Дим, насовсем.

Дядя Дима покивал, но что-то в его лице изменилось. Макс не понял, что именно, но это кольнуло его смутной тревогой.

— Хорошо, Максь, хорошо. Ты у бабушки в доме остановишься?

— Ага, – Макс не понял, почему старик задаёт этот вопрос.

Дядя Дима сделал затяжку, и снова выпустил клубы дыма.

— А то смотри, я б тебя приютил на первое время. Дом-то совсем необжитый. Холодный. Я б тебе и убраться помог.

— Да не, дядь Дим. Я справлюсь. Спасибо!

— Ну, смотри. Если что, знаешь, где меня искать. Зови, коль надо будет.

— Обязательно, дядь Дим.

— Ну, бывай.

Старик сделал два шага от калитки, остановился и добавил через плечо.

— Макся, не моё дело, но если что услышишь, или, даже увидишь — не обращай внимания. А если совсем не по себе станет — дуй ко мне в любое время.

Макс насторожился. Почему-то вдруг стало очень холодно.

— В смысле? – не понял он.

— В прямом, – сильный голос старика был твёрдым. Но потом, будто спохватившись чего, дядя Дима добавил: – После города непривычно в деревне. Ну, бывай, малой.

#

Дом встретил Максима запахами старых досок и лёгкой сырости. В полумраке обстановка казалась немного нереальной, будто Макс оказался в мире снов и воспоминаний. Под ногами поскрипывали гладкие светлые доски, покрытые слоем пыли. Полки с посудой, массивный книжный шкаф, сундуки, старый бабушкин чемодан, вешалки дышали чем-то родным, обволакивающим и убаюкивающим. Посреди горницы стояла большая русская печь. За ней, за перегородками — Макс помнил это как сейчас, — располагались две комнаты. Максова с мамой, и бабушкина. Когда он стал старше, то переселился на чердак. Там был его уголок с книгами, игрушками. Тогда, ему казалось, что он владеет целым миром, особенно, когда смотрел из небольшого окошка на густой еловый лес, что убегал в синеющую даль до самого горизонта.

Макс бросил сумку на лавку у стены и сел рядом. Осматриваясь, он, вдруг почувствовал, как к горлу подкатил горячий ком. Сладкое, щемящее чувство ностальгии и того, чем постепенно начала наполняться пустота в душе.

Только... Только, в голове до сих пор звучали слова дяди Димы.

Если что услышишь, или увидишь — живо дуй ко мне.

#

Полдня Макс разбирал вещи, мыл полы, стирал пыль и приводил дом в порядок. Многое, как например, кучу истлевших старых тряпок, пришлось выбросить, но на некоторые вещи, такие, как старая, неработающая швейная машинка бабушки, дедушкина трубка, мамина сломанная кукла рука не поднялась. Все эти вещи он заботливо собрал в один из сундуков, что обнаружился на чердаке, и аккуратно сложил туда, будто самые ценные сокровища. Впрочем, для него так оно и было.

Старые фотографии были расставлены по полкам. С них Макс сдул пыль, выставил на тумбочки, на полки в книжном шкафу. Когда он смотрел на них, его охватило щемящее чувство, от которого к горлу подкатил ком. С пожелтевших карточек на него смотрела молодая мама. Бабушка, которая сидит на ступеньке крыльца и держит у себя на руках маленького Макса. Рядом дядя Дима. Семья. Тепло. Уют. Мир. Опора. Как он мог забыть обо всём этом? Неудивительно, что в последние десять лет он так паршиво себя чувствовал. Сложно чувствовать себя хорошо, когда обрубаешь собственные корни.

К вечеру, когда вся работа была сделана, он раздул самовар, выставил старый сервиз, открыл привезённый вафельный торт, и сел пить чай.

Покой, тишина. За окном медленно тонет в закатных сумерках старое село. Стрекочут сверчки, и сквозь открытую форточку сочится запах лета, скошенной травы и жасмина. Прохладный ветер несёт ароматы леса, обнимающего мохнатыми лапами людское поселение. Леса, который начинается, вот, буквально, за старым забором.

Макс ещё раз задался вопросом о том, а все ли он правильно сделал? Не является ли его шаг всего лишь побегом от неудобной реальности, с которой он так и не смог справиться? Макс не знал ответа. Да, откровенно говоря, и не хотел его знать, не хотел искать. Это всё для него стало неважным. По крайней мере, не сейчас. Сейчас ему хотелось одного: забыться, вернуться в самое начало, к истокам, начать всё заново.

Лёгкий шум вывел его из блаженного полуоцепенения. Слабый, тающий звук, похожий на скрип старого дерева. Будто легонько притворилась дверь, или под чьей-то ногой тоненько застонала старая половица. Макс обернулся. Сердце забилось чаще. Эти звуки были ему знакомы. До боли знакомы. Он слышал их, и не раз, когда жил здесь ещё с мамой и бабушкой.

Повинуясь странному побуждению, Макс встал, подошёл к двери. С волнением отворил её, и вышел на крыльцо. Тёплый вечер ласково обнял его, обдал прохладой лёгкого ветерка. Заглянул в глаза блеском первых звёзд, высыпавших на бархатистую синь угасающего неба.

Ничего. Никого.

Макс усмехнулся сам себе. Ничего себе расчувствовался! Было немного горько и обидно.

Он зашёл в комнату, запер дверь. Он уже не маленький мальчик! Пора бы уже перестать бояться шорохов, верить в несбыточное и принять тот факт, что теперь за свою жизнь он отвечает сам.

#

Проснулся Макс от чувства, что в доме кто-то есть.

Он не знал, не понимал, что вырвало его из мягких объятий сна, но что-то заставило его резко сесть на кровати, и, затаив дыхание, вслушаться в тишину ночи, вглядываясь в черноту мрака.

Тишина казалась осязаемой. Макс ощущал в ней напряжение, которое напоминало об ожидании и приглашении. Молчаливом, терпеливом, но настойчивом.

И приглашали его, Макса.

И ждали его, Макса.

Это напряжение просачивалось под кожу, растекалось по телу, тянуло нервы, оплетало и сдавливало сердце, прорастая в него как корни дерева.

Макс не выдержал, встал. Осторожно прошёл к лестнице с чердака. Прислушался.

Или ему показалось, или внизу, по комнате, кто-то ходил. Он даже слышал позвякивание посуды. Когда, например, берут графин и кружку, чтобы налить воды попить. Он помнил, он узнавал эти звуки! Так ходила по дому мама!

Ноги сами вынесли Макса в комнату. И опомнился он только тогда, когда понял, что в доме никого нет. Он совершенно один. Горечь этого осознания подкатила к горлу, защипала глаза.

Поэтому он не сразу понял, что в доме едва уловимо пахнет прелой листвой, влажной древесиной и свежевырытой землёй.

#

Дом надо было протопить.

Благо в сарае было полно дров. Бабушка всегда была рачительной хозяйкой, думала обо всём на два шага вперёд.

Макс устроился на стуле перед печкой, когда в её зеве разгорелось пламя. За окном снова вечерело, и по земле ползла ночная прохлада. За дневными заботами и хлопотами Макс забыл, как кто-то ходил по дому. Забыл чувство тревоги и чьего-то присутствия. Неприятные воспоминания вернулись только с наступлением вечера и сумерек. На мгновение Максу даже показалось, что дом перестал быть родным. Он стал чужим, холодным, дышал неведомой опасностью и даже угрозой. Даже свет висящей под потолком лампы больше не успокаивал и не убаюкивал. Он казался тусклым и мертвенным. Всё в доме — каждый угол, пространство под кроватью, под шкафом, пустые комнаты, — казалось, было наполнено жуткими тенями и живой, шевелящейся тьмой. Терпеливой, ожидающей, зовущей, мягко скребущейся в сознание. Он будто слышал её шёпот, слов разобрать не мог, но чувствовал, как холодок липкого ужаса поднимается из глубин, где были заперты его детские страхи, как с лёгким скрипом приоткрывается дверь в их царство. Макс старался гнать их от себя, и у него даже что-то получалось. Но жуткое, скребущее чувство тревоги никуда не делось. Оно просто уползло в тень, свернулось там клубком и чутко задремало, готовое в любой момент вцепиться в самую душу, в самое сердце.

Только сидя у огня, Макс почувствовал, что ему стало легче. Но ненадолго.

Или Максу показалось, или он, действительно услышал, как сквозь закрытую заслонку в печке доносится звук, который ни в коей мере не похожий на потрескивание поленьев. Это было похоже на порыв холодного ветра в ночном лесу, на слабый, едва заметный, едва слышимый шёпот, который ассоциировался с болью и гневом. Это было переплетение таинственных голосов, которые звали, увещевали, оплетали чарами, которые пахли сырой землёй и гнилым деревом.

Тревога и ворочающийся внутри липкий страх, переплетались с крепнущим желанием откликнуться на этот шёпот, пойти за ним, больше никогда ни о чём не думать.

Макс тряхнул головой, отгоняя наваждение. И как будто всё стихло.

Когда дом был протоплен, Макс вышел на крыльцо, в бархатные сумерки, с кружкой чая. Наслаждаясь покоем и умиротворением деревенского вечера, Макс и не заметил, как наступил на что-то, что хрустнуло под ногой. Макс отпрянул и посмотрел вниз. Сердце пропустило удар, когда он увидел на ступеньках прелую листву, веточки и… крохотные птичьи косточки. Макс сглотнул. В горле мгновенно пересохло. Что это?! Откуда?! Мысли лихорадочно сменяли одна другую. Выходил ли он сегодня со двора? Выходил! Но он ходил в местное сельпо, купить молока и хлеба. К лесу он даже не приближался. Он прошёлся по опушке днём ранее, когда заглянул к дяде Диме. Но совершенно точно, он подмёл крыльцо ещё раз сегодня утром. Почему же тогда он не увидел этого сюрприза? Значит, его не было? Значит, он появился совсем недавно! Но как? Его кто-то принёс? Зачем? Разыграть его? Напугать? Если да, то у долбаного шутника это получилось! Но почему? Зачем? Что он, Макс, и кому сделал, чтобы над ним так зло и мерзко шутить? Его охватило тягостное чувство, что в его укромный, уютный мир потихоньку просачивается нечто тёмное, холодное, ядовитое, постепенно отравляя всё вокруг себя своим зловонным дыханием.

Чай остыл в кружке, настроение дышать воздухом совершенно пропало. Смахнув ногой сор со ступеньки, Макс вернулся в дом, оставил на столе кружку с недопитым чаем и пошёл готовиться ко сну.

#

Спать Макс не мог от слова совсем. Он долго ворочался, прислушиваясь к обступившей его со всех сторон темноте, к собственному дыханию и стуку сердца, который глухо отдавался у него в ушах. Максу казалось, что кто-то за ним пристально следит. Что он в захлопнувшейся ловушке, в которую сам себя и загнал. Тьма казалась осязаемой. Она окутывала его тяжёлым покрывалом, и Макс чувствовал, ещё немного, и он задохнётся в её нежных, удушающих объятиях.

Макс не заметил, как уснул, но сон не принёс ему облегчения. Напротив. Ему грезилось, что он идёт по ночной лесной тропинке, идёт на беззвучный, но отчётливый и властный зов, противиться которому Макс не мог, да и не хотел. Зов шёл из места, откуда не будет возврата. И какой-то слабый, тоненький голосок внутри Максовой души отчаянно сопротивлялся этому зову. Но он был настолько слаб, что постепенно таял, уступая древней, неведомой, могучей силе, которая влекла зачарованного Макса в самое сердце леса.

Тропинка сужалась. Змеящиеся корни стискивали её в своих объятиях. Густел колючий кустарник. Корявые ветви могучих деревьев переплетались друг с другом, образуя ловчую сеть. Максу становилось всё труднее идти. Ноги подворачивались среди замшелых корней. Ладони царапали колючие прутья. Узловатые ветви тянулись к нему, будто влекли в объятия, из которых не вырвешься. Тревога Макса крепла. Но вместе с тем, росло и другое, непреодолимое, почти инстинктивное желание двигаться вперёд. Соединиться с тем, что ждало его там, за стволами вековых деревьев, теснящих друг друга. Того, что обещало вечное забвение и избавление от всех страданий.

Корни оплетали ноги, не давая ступить и шага. Тонкие прутики колючей проволокой оплетали руки. Кривые ветви обхватывали пояс, грудную клетку, сдавливали в крепких объятиях.

«Ты мой!» — прозвучало в шелесте листвы.

«Тебе не уйти!» — скрипнули ветви.

«Ты сам выбрал!» — выдохнула прелью земля.

Макса охватил панический ужас. Он отчаянно рванулся и очнулся в своей кровати, тяжело дыша и чувствуя, как под горлом колотится сердце.

На мгновение Макс почувствовал облегчение. Но затем ужас обрушился на него с утроенной силой. Когда он увидел маленькие комки сырой земли и веточки на сбитых простынях и досках пола.

У Макса закружилась голова, мир подёрнулся мутной дымкой и начал куда-то уплывать. Совладав с собой, Макс соскочил с кровати. В ушах отчётливо звучал голос дяди Димы:

— Если заметишь что странное, живо дуй ко мне.

Перед тем, как выскочить во двор, Макс случайно бросил взгляд на стол, где он оставил кружку с недопитым чаем.

Из кружки росли тонкие грибы, похожие на поганки.

#

О том, что он пережил, Макс решился заговорить не сразу. Начал он издалека, просто перекинувшись дежурными фразами с дядь Димой, непринуждённо улыбаясь, и даже пытаясь казаться весёлым. Но, по глазам старика Макс понимал — тот видит его насквозь.

Сидя за грубо сколоченным, но добротным самодельным столом, обхватив ладонями кружку крепкого чая, Макс, наконец, решился спросить:

— Дядь Дим? А помнишь, ты сказал мне, что если что, странное увижу или услышу, чтобы сразу дул к тебе?

Старик выпустил клубы сигаретного дыма, стряхнул в жестяную пепельницу пепел с кончика папиросы.

— Ну?

Максу почудилось, что старик и без того всё уже знает. Просто, повинуясь какому-то одному ему ведомому старому этикету, ждёт, когда Макс, наконец, попросит о помощи.

— Так вот, кажется, я видел, – признался Макс так, как будто бы рассказывает о совершённом тяжком преступлении.

— Выкладывай, что там у тебя?

И Макс выложил. Всё, как на духу выложил. И про странные звуки, и про запахи, и про странные сны, и про косточки на крыльце. По мере того, как Макс говорил, ему казалось, что с души сваливается какая-то тяжесть, но на смену ей приходит и тревога. Тревога странная, непонятная, Макс даже не мог сказать, откуда она и про что. Единственное, что его сейчас спасало, это присутствие дяди Димы. Как когда-то в детстве, Макс отчаянно тянулся к нему, надеясь ухватиться как за надёжную опору.

Когда Макс закончил, дядя Дима долго молчал, будто соображал что-то, подбирал нужные слова. Макс испытующе смотрел на него.

— Как давно ты перестал приезжать сюда? — спросил дядя Дима, глядя Максу прямо в глаза.

— Ну… — Вопрос, конечно, Макса огорошил, но он решил-таки ответить. — Когда мне исполнилось двенадцать. Мама сказала, что им с бабушкой надо решать какие-то неожиданно возникшие сложности. То ли с самим домом, то ли с землёй, на которой он стоит. Я так и не понял. Но с тех пор, мама отправляла меня по лагерям, или мы снимали дачи.

— Ты не задумывался, почему так?

Макс почувствовал, как сердце стало биться чаще.

— Мама не говорила со мной на эту тему.

Они помолчали, пристально глядя друг на друга.

— Дядь Дим?

— М?

— Ты же что-то знаешь…

Дядя Дима глубоко затянулся и выпустил облако сизого дыма. Пахло дешёвым табаком. Когда-то для Макса этот запах ассоциировался с домашним уютом, с тёплыми летними вечерами, окрашенными в мягкий багрянец заката. Но теперь, от этого всего ему было не по себе. Как будто он стоит на пороге чего-то тёмного, страшного, клубящегося, что тянет к нему тонкие руки, касается призрачными пальцами, разгоняя по венам неприятный холод.

— Мать и бабушка тебя защищали, — тихо проговорил вдруг дядя Дима. В его серых глазах промелькнуло сочувствие.

— В смысле? — не понял Макс.

— В прямом, — с нотками раздражения ответил старик. — Защищали они тебя от того, что обитает в нашем лесу. И что выбрало тебя.

Макс почувствовал, будто куда-то проваливается. Мир, вдруг, показался ему каким-то зыбким, нереальным, будто сновидение. Ему даже подумалось, что дядя Дима издевается над ним, шутит, как бывало, когда он был маленький, когда рассказывал ему про лесных чертей, русалок, хранительниц рощ и водоёмов. А ещё, про могущественную лесную царевну, которая правит всем, что растёт, бегает и ползает по этой земле. Сказки эти были очень страшные, но и такие красивые. От них захватывало дух. Они могли восхитить. А могли и напугать, и тогда Макс начинал тихонько плакать. И тогда, либо бабушка ворчала на дядю Диму, мол, зачем ребёнка пугает. Либо, сам дядя Дима переводил свои рассказы в шутку. От которой слёзы быстро высыхали, а на губах расцветала радостная улыбка. А за шуткой часто следовал гостинчик, или вырезанная дядей Димой красивая игрушка. Забавные, необычные человечки и звери, раскрашенные вручную. Тогда, страх забывался. И дядя Дима из кого-то пугающего, чужого, снова становился обычным, домашним, уютным. Он знал, как защититься от проказливых и жестоких лесных чертей, как не разгневать Лесную Царевну и её Служанок, Хранительниц Рощ, Родников и Ручьёв…

— Дядь Дим, ты это… — Макс ответил не сразу, потребовалось время, чтобы переварить сказанное дядь Димой, а потом и перевести дух, — так не шути больше, мне и так не по себе.

— А я и не шучу, Макся, — Макс по глазам понял, что, правда, не шутит.

— Я уже не маленький, — хотел было возмутиться Макс, но дядя Дима перебил.

— То-то и оно! — что-то в голосе дядь Димы заставило Макса насторожиться и… поверить, хотя всё внутри него сопротивлялось этой вере. — Не маленький мальчик! А, значит, она сделает всё, чтобы заполучить тебя, если не получила раньше, когда ты уже переставал быть ребёнком.

— К-кто она? — Макс сглотнул густой ком в горле.

— Забыл мои сказки? — дядя Дима снова глубоко затянулся, не сводя с Макса пристального взгляда.

— Не может быть, — только и выдохнул Макс.

— Вижу, что знаешь, что очень даже может, — слова дяди Димы попали Максу в самое сердце.

Повисла долгая, вязкая тишина. Ветер бил в старую оконную раму, дребезжащую от его порывов. За окном шелестела листва. То доносился голос леса. И в этом шелесте Макс различал слова. Неразборчивые, смутные, но он знал, что они зовут. Знал, что в этих словах заключена одна простая мысль: «Ты мой! Мой и больше ничей!»

Макс потряс головой, пытаясь отогнать наваждение. Он пробовал убедить себя в том, что спит. Спит и видит странный и жуткий сон. Сон, навеянный неустроенностью жизни, потрясениями и вообще потерянностью. Нужно время. Просто время, чтобы привести свою жизнь в порядок. Он выберется. Просто нужно отдохнуть.

— Выбраться будет сложно, Макся, — Макс от неожиданности даже вздрогнул. Он же не говорил этого вслух? Или снова провалился в свои мысли, и не заметил, как бормочет вслух. А дядя Дима всё продолжал: — Твои мама и бабушка это прекрасно знали. И хотели уберечь тебя от её внимания. Поэтому мать тебя больше не привозила в деревню. Но… — дядя Дима горько усмехнулся, — Она всегда получает то, чего хочет. Так было, так есть, так будет.

Чужой, не принадлежащий этому знакомому миру, он поднёс тлеющую папиросу к губам, затянулся, не чувствуя процесса, просто совершая некий ритуал, чтобы притворяться принадлежащим к миру людей, дядя Дима выдохнул облачко дыма, будто дерево выдыхало пыльцу.

— Кто она такая? — тихо проговорил Макс.

— Владычица, — просто ответил дядя Дима. — Та, кто была здесь прежде, чем пришли первые люди. Та, кто дала первым людям кров и защиту в обмен на почитание, — дядя Дима стряхнул пепел в жестяную пепельницу, некогда бывшей банкой из-под тушёнки, — И жертвы. Она требовала молодых парней. За это давала обильный урожай, смягчала зимы, защищала от болезней, напастей и голода. Она сама природа этого места. Её ладони держат наши ступни, когда мы ходим по земле. Её глаза смотрят на нас синим небом сквозь лесную листву. Она напевает нам колыбельные голосом ветра, шепчущего в листве. Её дочери и сыновья защищают нас и наказывают, если мы нарушаем её законы.

— Но откуда… — Макс не знал, что говорить, не знал, что ответить. — При чём тут моя бабушка? При чём тут мама?

— Твоя бабушка была её избранницей, — проговорил дядя Дима, затушив бычок и отправив его в жестянку. — Такой же избранницей должна была стать и твоя мать. Женщины твоего рода всегда служили ей. Но у всего в мире есть своя цена.

Дядя Дима положил небритый подбородок на сплетённые пальцы, пристально глядя на Макса.

От догадки Макса прошиб холодный пот.

— Я должен был… — выдохнул он.

— Она выбрала тебя, — с некоторым сочувствием кивнул дядя Дима. — Но твои мать и бабушка не решились ей отдать тебя. Они нарушили древний договор. Поэтому ты так рано остался один.

Он помолчал и добавил, с сочувствием, но это сочувствие не смягчило боль, которую причинили слова:

— Поэтому в городе тебе не удалось прижиться. Ты мог не понимать этого, но она звала тебя назад. Она вела тебя сюда. Она желала, чтобы ты вернулся.

Макса раздирало на части. Он не знал, что думать, не знал, что говорить. Не знал, что ему делать.

Единственный вопрос, который мелькнул как вспышка молнии у него в голове:

— А ты откуда всё это знаешь?

Дядя Дима усмехнулся:

— У твоей бабушки от меня секретов не было.

— Почему?

— Я всегда ей помогал, — просто ответил дядя Дима. — А Тонька меня когда-то от смерти спасла. Когда мы с твоей бабушкой как ты были, меня в лесу секач подрал. Хорошенько так подрал. Кровища из меня хлестала как из ведра прохудившегося. До города вряд ли бы меня довезли, и если бы Тонька мне кровь не заговорила, не затворила, я бы так и помер бы.

Макс молчал.

— Дядь Дим?

— М?

— Так, а делать-то мне что?

Дядя Дима побарабанил пальцами по столу. А затем встал.

— Тонька знала, что так может быть, поэтому, кое-что мне для тебя оставила.

Он зашёл в комнату. Оттуда донеслись звуки, как будто бы двигали что-то тяжёлое. Звякнуло железо. Скрипнули плохо смазанные петли, а затем грохнуло что-то тяжёлое.

Через некоторое время дядя Дима вернулся и протянул Максу нечто, завёрнутое в грубую бурую ткань.

Макс поднял на дядь Диму недоуменный взгляд.

— Это что такое?

— То, что, может быть, спасёт.

Макс осторожно принял свёрток и развернул. В свёртке оказалось нечто, очень похожее на книгу. Когда Макс раскрыл плотную, похожую на кожаную, обложку, он увидел, что это рукопись. На каждой странице красовался искусно выполненный рисунок. А рядом с ним — подпись аккуратным почерком. Здесь были изображены растения: мальва, зверобой, мать и мачеха, иван-чай, болиголов. Расписаны свойства трав, время, когда их нужно собирать, как готовить отвары. Макс едва подавил дрожь. На других страницах были изображены деревья. Деревья, похожие на людей, с длинными руками-ветвями. Существа, покрытые корой как кожей, с коронами ветвей, со вплетёнными в прутья-волосы птичьими и звериными черепами и костями. Силуэты, проступающие из тумана, из лесной дымки, из переплетений ветвей, стволов и кустарников, обнажённые фигуры, напоминающие девичьи и юношеские, прорастающие из переплетений стволов и ветвей, скользящие в туманах над водой.

— Что это? — хрипло проговорил Макс.

— Сокровище твоей бабушки. И не только, — дядя Дима снова закурил. — Здесь собраны знания твоих предков-женщин. Хранительниц деревни, этой земли.

— Ннно…

— Переверни ещё страничку… нет, не тут… да, да, вот эту.

Макс посмотрел на рисунок: огромное, похожее на дуб дерево, со странным символом, вырезанным на стволе, напоминающим спираль, ассоциирующимся с животом беременной женщины, с солнцем и луной, с холмом, с водоворотом. Вокруг дерева, могучего, кряжистого, стоймя стояли камни, узкие, вытянутые.

Рядом красовалась подпись:

«Прими дар, оставь своё по праву! Даруй жизнь, даруй утешение (3 раза)»

— Что это… зачем это? — Макс едва соображал, что делает, что говорит.

— Жить хочешь? — вдруг, резко спросил дядя Дима.

Макс сглотнул.

— Если хочешь, то пойдёшь со мной к этому дереву. Я знаю тропку, Тонька показала и попросила внука защитить если что… Так вот, пойдёшь со мной, ночью, отдашь ей свою кровь. И три раза скажешь то, что тут написано. Тогда она отстанет. Ты преподнесёшь ей добровольный дар.

Макс перевёл взгляд на рисунок в книге.

— Думай скорее, — дядя Дима глубоко затянулся, и щелчком отправил бычок прямо в банку.

#

Макс спал плохо. Да и спал ли он вообще? Он не помнил, как добрался до дома, не помнил, как прошёл день. Стемнело удивительно быстро, и с приходом сумерек пришла острая, гнетущая тревога, похожая на чувство, как будто он шёл в кромешной темноте на самом краю пропасти.

Макс держал в руках бабушкину книгу. Взгляд скользил по вязи букв, но буквы не складывались в слова. Изображённые на страницах, сухих и пожелтевших, образы, лики, звериные морды, скалящиеся, неправильные, не принадлежащие этому миру, смотрели на него чёрными провалами, омутами глаз, сквозь взгляд которых на Макса смотрела бездна. Древняя, полная невыразимых ужасов, выдержать которые человеческий рассудок не мог. Просто не мог. Или Максу казалось, или он действительно слышал шёпот — или это был ночной ветер, запутавшийся в листве, шелесте переворачиваемых страниц. В этом шелесте снова слышался зов. Слышался голос мамы и бабушки. Слышалось обещание. Нужно только откликнуться. Только согласиться…

#

Макс видел залитую лунным светом поляну. Видел кряжистые кривые деревья с длинными узловатыми ветвями. Видел камни, стоящие вокруг со странными вырезанными на них символами. Посреди поляны стояло дерево — огромное, раскидистое, древнее, как сам мир, а может быть и ещё древнее. У самого дерева Макс увидел фигуру. Женскую, полностью обнажённую. Длинные густые волосы струились по стройной спине, блестя в обманчивом свете луны, доходя до упругих белых ягодиц. Тонкие, по-ланьи изящные ноги едва касались покрытой росой травы. Она обернулась. Макс почувствовал, как теряет волю, как теряет способность вообще что-либо соображать. Женщина была совершенством, воплощённым желанием, инстинктом, в котором сочеталось всё: мудрость, ласка, обещание, наслаждение, изобилие, безнадёжность, опасность. Макс не мог уловить её черты. Образ бабушки, смотрящей на него с фотокарточки, где ей не больше двадцати, улыбка матери, которая держит его маленького на руках, а ему так уютно и спокойно, полный любви, озорства взгляд бывшей, ещё тогда, когда их отношения были полны страсти и желания, когда они не могли насытиться друг другом. Макса разрывало на части — с одной стороны его отчаянно влекло к ней, он захлёбывался в чистом инстинкте, в бурной круговерти эмоций, сплетённых в чистую энергию, растекающуюся по телу, заставляющую сердце биться чаще, кипеть кровь и приливать к отвердевшему в безумном желании естеству. И вместе с этим, где-то там, на задворках бешеного желания и инстинкта, он чувствовал ужас, который похож на тот, который охватывает тебя, когда ты стоишь на самом краю бездны. Когда ты понимаешь, что до чёрного зева остался всего лишь шаг. Что ещё один шаг, и ты летишь вниз, навстречу гибели, и ничто тебя не спасёт. Когда ты понимаешь, что надо отойти, бежать без оглядки. Но переполняющие тебя чувства слишком сильны. Тебя подхватывает бешеный тёмный водоворот, и тянет вниз, на самое дно. И чем сильнее ты сопротивляешься, тем быстрее тонешь.

Красавица прильнула спиной к широкому грубому стволу, приподняв руки, демонстрируя себя, своё неправильное в диком совершенстве великолепие: полную и упругую грудь, украшенную тёмными и твёрдыми — Макс знал это, — сосками, ровный живот, стройные и крепкие, раздвинутые в приглашении бёдра, густой кустик тёмных волос между ними…

Макс не смог сдерживаться. На нём больше не было одежды. Инстинкт, бешеное желание и… тоскливое одиночество были столь сильны, что он бросился в её объятия, как голодный человек набрасывается на изобильный и аппетитный ужин, как умирающий от холода бежит к жарко натопленному спасительному очагу. Её объятия были крепкими и нежными. Тёплое, влажное, упругое лоно приняло его плоть. Водоворот захлестнул его, сметая последние сомнения, ужас и безнадёжность совершаемого греха. Максу было всё равно. Он растворялся в экстазе, отдаваясь бешеному потоку, цеплялся за неё изо всех сил, прижимаясь к ней, осыпая её губы, лицо, шею, горячими поцелуями, вдыхая лесной аромат волос, пахнущих листвой и прелью. Он чувствовал её руки на своей спине, нежные, сильные, жадные, крепкие бёдра, обхватившие его, словно капкан. Он двигался быстрее и быстрее, захлёбываясь в экстазе инстинкта, не мог насытиться.

— Ты мой! Мой! Мой! — жарко шептала она, и голосу её вторили ветер и шелест листвы, — По доброй воле…

— Да… да… да… — беззвучно отвечали пересохшие от бешеного возбуждения губы.

Макс никогда не чувствовал себя настолько безумно счастливым. Будто бы, наконец, что-то заполнилось в истерзанной, опустошённой душе. Будто бы всё встало на свои места. Будто бы, наконец-то, он пришёл туда, где его ждали, он был нужен, и где его больше никогда и никто не даст в обиду.

Объятия становились всё крепче. Красавица всё сильнее льнула к нему, обвивая… ветвями, в которые превратились её руки и ноги, тонкими прутиками, что некогда были её волосами. Макса охватил ужас. Он почувствовал, как сам прорастает в неё, как его кожа превращается в кору. Он ещё раз взглянул ей в лицо. Вопль так и замер на его губах, застрял в пересохшей глотке. На него смотрел гротескный лик, напоминающий вырезанный из дерева череп. Из пустых глазниц, глядящих прямо в душу, как слёзы, выскользнули жуки и многоножки, улыбка скалилась неровной обломанной корой острых зубов, волосы-ветви напоминали причудливую корону.

— Ты мой! — выдохнуло ему в лицо тяжёлым запахом сырой земли и гниющего дерева. Её рот открылся, к Максу земляными червями потянулись чёрные корни, оплели его лицо и притянули к ней.

Макс почувствовал, будто проваливается. Он перестал ощущать себя, утратил чувство собственного тела. Он оказался парящим где-то в чёрной пустоте, в которой отбивался беззвучный ритм, похожий на ритм соития, или биения огромного сердца, где-то там, в беспросветной пустоте, туда, куда Макс проваливался, падая и падая.

Ещё мгновение, и он увидел… Увидел мириады форм живых существ, переплетённых в единое, неразрывное целое. Они спаривались, пожирали друг друга, рождались и умирали, создавая единую пульсирующую массу, в которой разложение переплеталось с новым рождением, смерть с жизнью, убийство с воскрешением. Он видел, как эти существа меняются, как бесчисленные мириады бактерий, простейших, червей, насекомых, рыб, рептилий, млекопитающих и птиц, сплетались со стелящимися и расползающимися пятнами плесени, лишайников, грибов, покрывающих массы разложившейся плоти, дающей начало мхам, травам, кустарниками и могучим деревьям. Макс видел бесконечность вечного цикла умирания и возрождения, видел переплетения царств грибов, растений и животных, видел фигуры людей, переплетённых в экстазе соития, в борьбе, гибели и возрождения, и всё это представляло собой нечто, не имеющее начало и конца. Нечто, невообразимое в своих непреложных, выходящих за пределы человеческого понимания добра и зла, законов. Где человек, всего лишь часть чудовищной, циклопической круговерти.

— Теперь ты тоже часть всего этого, — прошелестел ветер в листве. — Теперь ты жив. И будешь жить вечно.

Макс почувствовал, что задыхается. Колышущаяся, пульсирующая плоть, разлагающаяся и возрождающаяся, судороги оргазмов и конвульсии умирания, всё это затапливало, душило. Макс чувствовал, что тонет, и не может выбраться.

Хотелось кричать, но он не мог.

Хотелось вырываться, но он уже был частью всей этой бесконечной пульсирующей в экстазе и ужасе плоти.

Макс отчаянно рванулся…

…и всё исчезло.

Он лежал голый на полу, в доме, в ночной темноте.

Сначала он почувствовал облегчение, но потом…

Что это? Откуда этот запах?

Пахло разрытой землёй, прелой листвой и гнилым деревом. Макс приподнялся на руках. Ладони касались странно податливых досок пола, крошащихся под его весом, сквозь которые прорастали тонкие молодые деревца и змеились корни.

Было душно от испарений и влаги.

Макс вскочил, дико осмотрелся по сторонам. Он ничего не видел. Что-то касалось его тела, лица, рук. Шершавая кора, мох. Не может быть! Он же дома!

Он почувствовал, как нечто скользнуло по его лодыжке. Змея? Нет, корень! Проросшие сквозь пол деревья были живые.

Макс бросился бежать. В ушах зашелестели тихие голоса.

— Куда ты? — прошептала на самое ухо мама.

— Ты же так хотел вернуться! — ласково напомнила бабушка.

— Мы все здесь, — мягко проговорила бывшая девушка.

— Ты хотел вернуться под мою защиту, — хором проговорили все три. — И, вот, ты здесь. Ты бежал от мира, от той пустоты, которую он нёс. Но пустота была в тебе. Ты принёс её мне, как открытую рану. Я залечу её. Позволь мне это сделать.

— Нет! — голос Макса срывался на визг.

— Глупыш, тебе некуда бежать!

Макс выскочил в сени. Он не узнавал их. Это больше не был его дом! Теперь это было переплетение стволов и ветвей, взламывающих гнилые, заплесневелые доски.

Лёгкий шелест и скрежет. Сквозь осколки грязного стекла, мутно поблескивающего в лунном свете, он увидел, как в дом, по-пластунски, загребая изящными конечностями, вползают существа, лишь отдалённо напоминающие людей. Это были твари, похожие на ожившие деревья, молодые осинки, берёзы, юный подрост, который, цепляясь за подоконник, проникал в сени, не сводя глаз-светлячков, прячущихся в переплетениях ветвей, с перепуганного Макса, забывшего как дышать.

Макс попятился. Упёрся в древесный ствол. Почувствовал, как корни и ветви медленно начинают оплетать плоть.

Макс заорал, рванулся, сдирая кожу с рук и ног, и бросился к двери.

Навалившись на неё всем телом, Макс вылетел из дома, который медленно тонул в переплетении стволов и ветвей, и оказался на лесной тропке, пронизанной замшелыми корнями. Тропки, что вела в самую вязкую черноту в сердце леса.

#

Макс вывалился на поляну, под которой раскинуло свою крону дерево, древнее, как сам мир, а может быть, даже ещё древнее. Огромные камни окружали его. Лес вокруг жил. Деревья, будто древние, гротескные существа, залитые обманчивым лунным светом, извивались в древнем ритуальном танце. Корни, точно змеи, ползли сквозь перегной и дёрн, исчезая в палой листве, направляясь к огромному древу. Мелькали тени. Треск и скрежет сплетались с шелестом ветра в протяжную мелодию, которая проникала в самую душу, растекалась по венам, перемешивая ужас, возбуждение, экстаз и безнадёжное отчаяние. Ткань мироздания казалась такой хрупкой, такой нереальной. Она таяла, извиваясь, рвалась, обнажая глубины бездн, открывающиеся воспалённому сознанию, едва способному вынести открывающуюся ему истину.

Макс словно заворожённый, перевёл взгляд на древо. А было ли оно деревом? Ужас и благоговейный восторг охватили Макса, когда он видел мощную, статную фигуру, переплетение ветвей и стволов, плоти, костей и перьев, в торжественном жесте раскинувшей могучие руки-ветви, венчанную пышной раскидистой кроной. Сквозь сеть листвы в тенях, Макс видел множество ликов, блеск глаз, чёрные провалы глазниц, чувственные губы и оскал черепов. Множество форм и бесформенную массу, гниющую и разлагающуюся, и сочную, крепкую, пышущую жизнью плоть, пожирающую и рождающую.

Раздавленный Макс рухнул на колени, не в силах отвести взгляда от древнего, как сама жизнь существа, отвратительного и притягательного, уродливого до тошноты и непередаваемо прекрасного.

— Мы знали, что ты откликнешься.

Макс поднял удивлённый взгляд на говорящего:

— Дядь Дима?

Дядя Дима стоял рядом, облачённый в длинную белую одежду, с корешками, перьями и листьями, вплетёнными в волосы, которые казались ветвями и корнями. В одной руке он держал бабушкину книгу, в другой — грубо выполненный древний бронзовый кинжал с костяной рукоятью.

— Дядь Дим, ты это чего? — только и сумел выдавить из себя Макс.

— Она избрала тебя, — спокойно, по-отечески проговорил дядя Дима. — Теперь ты будешь служить ей вместо меня. Моё время пришло.

— Ты же сказал… Ты сказал, что бабушка… мама…

— Они служанки. Почётное и великое бремя, — глухо проговорил тот, кого Макс знал когда-то как дядь Диму, — Но ты должен стать женихом, как когда-то стал я…

— Ты соврал! — Максу хотелось плакать как обманутому ребёнку.

— Ложь ради неё — это ложь во спасение.

— Но я не хочу! — слабо запротестовал Макс.

Порыв ветра был похож на тихий шелестящий смех.

— Все так говорят сначала, — губы старика тронула лёгкая улыбка. — Твоя бабушка. Мама. Я. Все мы сначала давали слабину, проявляли невежество. Но она мудрая, терпеливая. Она ждёт столько, сколько нужно. Она видит пустоту внутри нас, она знает наши горести, нашу тоску и одиночество. Тоску твоей бабушки, когда умер твой дед. Тоску и беспомощность твоей матери, которая осталась одна в городе, брошенная, беременная тобой. Мою тоску, когда меня оставила моя Любушка и мой не рождённый ребёнок. Она видит, она знает. Всё видит, всё знает. Она сострадает нам. И она ждёт. Ждёт нас всегда, как любящая мать. Она может заполнить нашу пустоту. Она может дать всё, и даже больше. Нужно только перестать отталкивать её, перестать бояться. Нужно только откликнуться.

Макс обречённо, потрясённо молчал. Он был оглушён свалившейся на него правдой, и чувствовал себя раздавленным и беспомощным. Он чувствовал, что тонет. Как пытается выбраться на зыбкий берег. Но руки и ноги вязнут в грязи и иле, соскальзывают с древних, могучих корней, а вязкое ничто, тёмная бездна постепенно окутывает его. Обнимающая. Убаюкивающая. Уютная. Будто утроба матери, в которой всегда будет тихо, спокойно, безопасно. Мать не бросит. Не даст в обиду. Защитит, согреет, накормит…

— Ты, ведь, тоже искал утешения, Максим, — дядя Дима будто вторил словам, идущим из самых глубин самого Максова существа. — Иначе ты бы не приехал. Не откликнулся бы на её зов. Ты, ведь, тоже чувствовал пустоту и одиночество. Пустоту, которая пожирала тебя изнутри. И ты знал, что только здесь ты сможешь избавиться от неё. Но боялся признаться себе в этом. Ты знал, что твоё место здесь и нигде больше. Не среди лживых идолов мира, у которых за красивой оболочкой лишь пустота, такая же ненасытная и голодная, как и у тебя самого. Не в пародии на любовь, которая лишь прикрывает бесконечные требования и ненасытность капризных брошенных детей. Она же предлагает настоящую жизнь во всём её великолепии и вечности, во всей её полноте, со всеми дарами. Нужно только откликнуться.

Дядя Дима замолчал. А Максу… вдруг стало как-то спокойно. Он встал, снова посмотрел на сплетённое из живых тел и растений древо-существо. Древо, пронзающее своими корнями и обнимающее своей кроной всё мироздание… А в чём, в сущности, дядя Дима не прав? Был ли Макс счастлив там, в городе? Смог ли найти себя? Чего он добился? Та жизнь, если её можно назвать жизнью, лишь высосала его без остатка. Скомкала и выбросила на обочину дороги, как использованную тряпку и ветошь. Как пустую обёртку, оболочку, выпотрошенную, смятую. И никому больше не было до него дела. Ни друзьям, вечно занятым, вечно захлёбывающимся в своих проблемах. Ни девушке, которая только заваливала его требованиями и претензиями. Ни, тем более, начальнику, для которого он был не более чем винтиком в безупречном, хорошо отлаженном механизме. Им всем было плевать на него, на его тоску, боль, одиночество, на его крик о помощи. Но он не находил в себе злости на них. Они все сами были несчастными, одинокими, выпотрошенными без остатка. Но даже не догадывались об этом. Если только смутно, в часы, когда оставались одни в темноте. Но это слишком страшно, поэтому, они все гнали от себя эти мысли и чувства. Как когда-то делал и сам Макс. А здесь… Она предлагала даже больше, чем то, на что он мог рассчитывать. Она звала его голосами матери, бабушки, бесконечно любящими и бесконечно родными. Мог ли он противиться? Мог ли он ранить их отказом? Мог ли он ранить отказом сам себя? Хватит, надоело! Слишком долго он ломал себя! Слишком долго он шёл за призраками. Не может выжить росток, вырванный из родной, питающей его земли!

Такой ценный дар! И такая малость взамен.

— Что я должен делать? — голос Макса был тих и спокоен, он не узнавал его. Да ему уже было всё равно.

— Ты знаешь. — Дядя Дима протянул ему нож.

Макс и правда знал. Он принял нож, провёл лезвием по ладони.

— Прими дар, оставь своё по праву! Даруй жизнь, даруй утешение! — всё замерло. Замер ветер, замер танец жизни, всё внимало Максу и его голосу. Макс опустился на колено, коснулся пульсирующего корня.

— Прими дар, оставь своё по праву! Даруй жизнь, даруй утешение! — эхом повторил ветер, шелест листвы, скрежет деревьев, шорох лапок насекомых, дыхание царства животных и людей.

— Прими дар, оставь своё по праву! Даруй жизнь, даруй утешение! — Пустота внутри заполнилась, хлынула сила жизни, сметая все горести и сомнения, орущую в ужасе часть психики “цивилизованного человека”, тонущую в первобытном потоке силы.

— Свершилось! — с облегчением вздохнул дядя Дима.

Он протянул Максу книгу.

Корни скользнули к дяде Диме, пронзили его от ног до головы. Хлынула тёмная кровь. Корни и ветви оплетали его руки и ноги, словно черви пронзали плоть, змеились по кровеносным сосудам. Но дядя Дима не кричал, на его губах застыла блаженная улыбка, улыбка бесконечно уставшего и наконец отправляющегося на покой человека. Он просто стоял, раскинув руки, постепенно погружался в бурлящую землю.

— Люби её. Почитай её. Служи ей, — шептали его губы, и шёпот сливался с шелестом листвы. Последние слова прошелестели вздохом пряного ветра: — Корми её…

#

— Прекрасный дом! — с улыбкой сказал молодой отец семейства, когда вошёл в сени, оглядев просторное, чисто убранное помещение. Лавки, дубовый стол, полотенца и полки по стенам. Толстобокая белая русская печка. Всё дышало уютом и умиротворением, словно любящие объятия матери.

Мужчина приобнял миловидную светловолосую женщину, устало улыбающуюся.

— Как у бабушки, — тихо сказала она.

— Наконец-то отдохнём от городской суеты, — согласился мужчина.

Мальчик, лет семи, и девочка, лет десяти, дети четы, уже выбежали на залитый солнцем двор и начали исследовать тенистый яблоневый сад, приветственно шепчущий листвой на ветру. Стоял май. И на деревьях распускались белые цветы.

— Здесь вы отдохнёте и телом, и душой, почувствуете настоящее единение с природой и матушкой-землёй, — мягко проговорил Макс, обволакивая их своим голосом, будто обнимая, оплетая.

После недолгой паузы, он спросил, хотя и знал ответ:

— Ну что, согласны?

— Конечно! — с готовностью кивнул отец семейства. — Как и договаривались, снимаю на три месяца. Дом ещё лучше, чем на фотографиях! Даже странно, что вы такую низкую цену назначили!

Макс пожал плечами:

— Это часть моей философии, — тихо сказал он. — Помогать людям быть ближе к природе.

Когда все формальности были улажены, Макс отправился домой. Теперь, он жил на самой опушке леса, в доме дяди Димы. Там он слушал песни Матери Лесов, там он чувствовал её дыхание, её ласковые объятия.

Губы его тронула лёгкая улыбка: вот и прибавление в семье.

Она очень обрадуется.